решил бы, что святой храм осквернен, и в ужасе бежал бы.

        А  если мы, минуя  неисчислимое множество мелких проявлений варварства, поднимемся    на  самый  верх  собора,  то  спросим    себя:  что  сталось    с очаровательной  колоколенкой, опиравшейся на  точку пересечения свода, столь же  хрупкой  и  столь же  смелой, как  и ее  сосед, шпиц  Сент-Шапель  (тоже снесенный)? Стройная, остроконечная, звонкая, ажурная, она, далеко  опережая башни, так легко вонзалась в ясное небо! Один архитектор  (1787), обладавший непогрешимым  вкусом,  ампутировал  ее,  а  чтобы скрыть рану,  счел  вполне достаточным наложить на нее свинцовый пластырь, напоминающий крышку котла.

        Таково  было  отношение к дивным произведениям искусства  средневековья почти  всюду, особенно во  Франции. На  его руинах можно различить три  вида более или менее глубоких повреждений: прежде всего  бросаются в глаза те  из них, что нанесла  рука времени,  там  и сям  неприметно  выщербив  и  покрыв ржавчиной поверхность  зданий; затем  на них  беспорядочно  ринулись полчища политических  и религиозных  смут,  -- слепых и яростных по  своей  природе, которые  растерзали  роскошный  скульптурный и резной наряд соборов,  выбили розетки, разорвали ожерелья из арабесок и  статуэток, уничтожили изваяния -- одни  за то,  что те были в митрах, другие  за  то,  что  их  головы венчали короны; довершили разрушения моды,  все более вычурные и  нелепые, сменявшие одна  другую    при  неизбежном  упадке  зодчества,  после  анархических,  но великолепных отклонений эпохи Возрождения.

        Моды нанесли  больше вреда, чем революции. Они врезались в  самую плоть средневекового искусства, они посягнули  на  самый его остов, они обкорнали, искромсали,  разрушили,  убили  в  здании  его форму  и  символ, его смысл и красоту. Не  довольствуясь этим, моды  осмелились переделать  его заново, на что все же не притязали ни время, ни революции. Считая себя  непогрешимыми в понимании  "хорошего    вкуса",  они  бесстыдно  разукрасили  язвы  памятника готической    архитектуры    своими    жалкими    недолговечными    побрякушками, мраморными  лентами,    металлическими  помпонами,  медальонами,    завитками, ободками,  драпировками,  гирляндами,  бахромой, каменными  языками пламени, бронзовыми  облаками,  дородными  амурами  и  пухлыми  херувимами,  которые, подобно настоящей проказе, начинают пожирать  прекрасный лик искусства еще в молельне Екатерины Медичи,  а два века  спустя  заставляют это измученное  и манерное искусство окончательно угаснуть в будуаре Дюбарри.

        Итак,  повторим  вкратце  то,  на  что мы указывали выше: троякого рода повреждения  искажают  облик  готического  зодчества.  Морщины  и наросты на поверхности  -- дело времени. Следы грубого  насилия, выбоины,  проломы дело революций, начиная с  Лютера и кончая Мирабо. Увечья, ампутации, изменения в самом костяке здания, так называемые "реставрации" -- дело варварской работы подражавших  грекам  и    римлянам  ученых  мастеров,  жалких  последователей Витрувия и Виньоля.  Так великолепное искусство,  созданное  вандалами, было убито академиками. К  векам,  к  революциям,  разрушавшим  по  крайней  мере беспристрастно  и величаво,  присоединилась туча  присяжных  зодчих, ученых, признанных,  дипломированных,  разрушавших  сознательно  и с  разборчивостью дурного вкуса,  подменяя,  к вящей славе Парфенона, кружева готики  листьями цикория времен Людовика XV.  Так осел лягает умирающего льва. Так засыхающий дуб точат, сверлят, гложут гусеницы.

        Как  далеко  то время,  когда Робер Сеналис, сравнивая Собор  Парижской Богоматери    с  знаменитым  храмом    Дианы  в  Эфесе,  "столь  прославленным язычниками"    и    обессмертившим    Герострата,    находил    галльский    собор великолепней по длине, ширине, высоте и устройству"! [36]

        Собор Парижской Богоматери не может быть,  впрочем, назван законченным, цельным,  имеющим  определенный    характер  памятником.    Это  уже  не  храм романского  стиля,  но  это  еще  и не  вполне готический храм.  Это  здание промежуточного  типа.  В  отличие  от Турнюсского аббатства  Собор Парижской Богоматери лишен суровой, мощной ширины фасада,  круглого и широкого  свода, леденящей наготы,  величавой простоты надстроек, основанием которых является круглая арка, тора.)

        Он не похож и  на собор в Бурже -- великолепное, легкое, многообразное, пышное,  все  ощетинившееся остриями  стрелок  произведение  готики.  Нельзя причислить собор и к древней семье мрачных, таинственных, приземистых и  как бы придавленных полукруглыми сводами церквей, напоминающих египетские храмы, за исключением их кровли, сплошь  эмблематических, жреческих, символических, орнаменты  которых больше обременены ромбами  и зигзагами,  нежели  цветами, больше  цветами,  нежели  животными,    больше    животными,    нежели  людьми; являющихся  творениями  скорее  епископов, чем  зодчих;  служивших  примером первого превращения  того искусства, насквозь  проникнутого теократическим и военным духом, которое  брало