меня замуж  только ради  того, чтобы спасти от виселицы? -- спросил  Гренгуар,  слегка  разочаровавшись  в  своих  любовных мечтах.

        -- А о чем же другом я могла думать?

        Гренгуар  закусил губы. "Ну, ну, --  пробормотал он, -- видимо. Купидон далеко не столь благосклонен ко мне, как я предполагал. Но для чего же тогда было разбивать эту злосчастную кружку?"

        Кинжал    молодой  цыганки  и  рожки    козочки  все  еще  находились    в оборонительном положении.

        -- Мадемуазель Эсмеральда! -- сказал  поэт. -- Заключим перемирие. Я не актуариус Шатле и не буду доносить,  что вы, вопреки запрещениям и  приказам парижского  прево, носите при  себе кинжал. Но все же  вы должны  знать, что восемь  дней назад Ноэль Лекривен был присужден  к уплате штрафа в десять су за  то,  что носил шпагу.  Ну  да меня это  не касается;  я перехожу к делу. Клянусь вам вечным спасением, что я не подойду  к  вам без вашего согласия и разрешения, только дайте мне поужинать.

        В  сущности  Гренгуар,  как  и  господин    Депрео,  был    "весьма  мало сластолюбив". Он не  принадлежал  к  породе  грубоватых и  развязных мужчин, которые берут девушек приступом. В любви, как и  во  всем остальном, он  был противником  крайних  мер  и  предпочитал выжидательную  политику.  Приятная беседа с глазу на глаз и добрый  ужин, в особенности, когда человек голоден, казались  ему великолепной интермедией между прологом и развязкой  любовного приключения.

        Цыганка оставила его речь без ответа. Состроив  презрительную гримаску, она,  точно птичка, подняла головку и вдруг расхохоталась;  маленький кинжал исчез  так  же  быстро, как появился, и  Гренгуар  не успел разглядеть, куда пчелка спрятала свое жало.

        Скоро  на столе очутились  ржаной хлеб, кусок сала, сморщенные яблоки и жбан  браги. Гренгуар с увлечением принялся за еду. Слыша  бешеный стук  его железной  вилки  о фаянсовую тарелку,  можно было предположить,  что вся его любовь обратилась в аппетит.

        Сидя напротив него,  девушка молча  наблюдала за ним,  явно поглощенная какими-то другими  мыслями,  которым  она порой улыбалась,  и милая ее ручка гладила головку козочки, нежно прижавшуюся к ее коленям.

        Свеча желтого воска освещала эту сцену обжорства и мечтательности.

        Заморив  червячка, Гренгуар устыдился,  заметив,  что на столе осталось несъеденным всего одно яблоко.

        -- А вы не голодны, мадемуазель Эсмеральда? -- спросил он.

        Она  отрицательно  покачала головой  и  устремила  задумчивый  взор  на сводчатый потолок комнатки.

        "Что ее там занимает? -- спросил себя Гренгуар, посмотрев туда же, куда глядела цыганка. -- Не может быть, чтобы рожа каменного карлика, высеченного в центре свода. Черт возьми! С ним-то я вполне могу соперничать".

        -- Мадемуазель! -- окликнул он Эсмеральду.

        Она, казалось, не слышала.

        Он повторил громче:

        -- Мадемуазель Эсмеральда!

        Напрасно!  Ее  мысли  витали  далеко,  и голос  Гренгуара  был бессилен отвлечь ее  от них.  К счастью, вмешалась  козочка: она  принялась  тихонько дергать свою хозяйку за рукав.

        --  Что тебе,  Джали? -- словно  пробудившись от  сна,  быстро спросила цыганка.

        --  Она  голодна,  -- ответил  Гренгуар, обрадовавшись случаю  завязать разговор.

        Эсмеральда накрошила хлеба, и  козочка  грациозно  начала его есть с ее ладони.

        Гренгуар, не дав девушке времени снова впасть в задумчивость, отважился задать ей щекотливый вопрос:

        -- Итак, вы не желаете, чтобы я стал вашим мужем?

        Она пристально поглядела на него и ответила:

        -- Нет.

        -- А любовником? -- спросил Гренгуар.

        Она состроила гримаску и сказала:

        -- Нет.

        -- А другом? -- настаивал Гренгуар.

        Она опять пристально поглядела на него и, помедлив, ответила:

        -- Может быть.

        Это "может быть", столь любезное сердцу философа, ободрило Гренгуара.

        -- А знаете ли вы, что такое дружба? -- спросил он.

        -- Да, -- ответила цыганка.  -- Это значит быть братом  и сестрой;  это две души, которые соприкасаются, не сливаясь; это два перста одной руки.

        -- А любовь?

        --  О,  любовь!  --  промолвила  она,  и  голос  ее  дрогнул,  а  глаза заблистали.  --  Любовь  --  это когда двое  едины. Когда мужчина и  женщина превращаются в ангела. Это -- небо!

        Тут  лицо  уличной  плясуньи  просияло  дивной  красотой; Гренгуар  был потрясен -- ему казалось, что красота Эсмеральды находится в полной гармонии с  почти  восточной  экзальтированностью  ее  речи.  Розовые  невинные  уста Эсмеральды чуть заметно  улыбались,  ясное, непорочное  чело, как зеркало от дыхания, порой  затуманивалось какой-то мыслью, а из-под  опущенных  длинных черных ресниц струился неизъяснимый свет, придававший ее чертам ту идеальную нежность,    которую  впоследствии  уловил  Рафаэль  в  мистическом    слиянии девственности, материнства и божественности.

        -- Каким же надо быть, чтобы вам понравиться? -- продолжал Гренгуар.

        -- Надо быть мужчиной.

        -- А я? -- спросил он. -- Разве я не мужчина?