То пела юная цыганка.

        И веяло от ее песни тем же, чем и от ее пляски и от ее красоты:  чем-то неизъяснимым  и прелестным, чем-то чистым и звучным, воздушным и окрыленным, если можно так выразиться. То было непрестанное  нарастание звуков, мелодий, неожиданных  рулад;  простые  музыкальные  фразы  перемешивались  с  резкими свистящими  звуками;  водопады  трелей,  способные  озадачить даже  соловья, хранили    вместе  с  тем  верность  гармонии;  мягкие    переливы  октав    то поднимались, то опускались, как грудь молодой певицы.  Ее  прелестное лицо с необычайной  подвижностью  отражало всю  прихотливость  ее  песни, от самого страстного  восторга до  величавого целомудрия. Она казалась то безумной, то королевой.

        Язык песни был неизвестен  Гренгуару. По-видимому, он  был не понятен и самой  певице, -- так  мало соответствовали чувства,  которые она влагала  в пенье, словам песни. Эти четыре стиха:

        Un cofre de gran nqueza

        Hallaron dentro un pilar,

        Dentro del, nueuus banderas,

        Con figuras  de espantar [19]

        в  ее  устах  звучали  безумным весельем, а мгновение спустя выражение, которое она придавала словам:

        Alarabes de caballo

        Sin poderse menear,

        Con espadas, у los cuellot,

        Ballestas de buen echar... [20]

        исторгало у  Гренгуара  слезы. Но  чаще ее  пение дышало счастьем,  она пела, как птица, ликующе и беспечно.

        Песнь цыганки  встревожила течение  мыслей  Гренгуара, -- так  тревожит лебедь водную гладь. Он внимал ей с упоением, забыв все на свете. Наконец-то его муки утихли.

        Но это длилось недолго.

        Тот же  голос,  который прервал  пляску  цыганки, прервал  теперь  и ее пение.

        -- Замолчишь ли ты, чертова стрекоза? -- послышалось из того же темного угла площади.

        Бедная "стрекоза" умолкла. Гренгуар заткнул себе уши.

        -- О проклятая старая пила, разбившая лиру! -- воскликнул он.

        Зрители тоже ворчали.

        -- К черту вретишницу! -- возмущались многие.

        Старое незримое пугало могло бы дорого поплатиться  за свои нападки  на цыганку,  если  бы в эту минуту внимание толпы не было отвлечено  процессией шутовского  папы, успевшей  обежать  улицы и хлынувшей  теперь с факелами  и шумом на площадь.

        Эта процессия, которую читатель наблюдал, когда она выходила из Дворца, дорогой установила порядок и вобрала  в себя всех  мошенников, бездельников, воров и бродяг Парижа. Прибыв на Гревскую площадь, она  являла собою зрелище поистине внушительное.

        Впереди двигались цыгане. Во главе их,  направляя и вдохновляя шествие, ехал верхом на коне цыганский герцог в  сопровождении своих пеших графов; за ними беспорядочной толпой следовали цыгане и  цыганки, таща на спине ревущих детей;  и все  --  герцог,  графы и  чернь  -- были в отрепьях и мишуре.  За цыганами двигались подданные королевства "Арго", то есть  все воры  Франции, разделенные по рангам  на несколько  отрядов;  первыми  шли  самые низшие по званию.  По  четыре  человека    в  ряд,  со  всевозможными  знаками  отличия соответственно их  ученой степени в области этой особой науки,  проследовало множество    калек  --    хромых    и  одноруких:    карманников,    богомольцев, эпилептиков,  скуфейников, христарадников,  котов,  шатунов, деловых  ребят, хиляков,  погорельцев,  банкротов,  забавников,    форточников,  мазуриков  и домушников, -- если перечислить их всех, то это утомило бы самого Гомера.  В центре конклава мазуриков и домушников  можно было с трудом различить короля Арго, великого кесаря, сидевшего на корточках  в тележке, которую тащили две большие    собаки.  Вслед  за  подданными    короля  Арго  шли  люди    царства галилейского.  Впереди  бежали дерущиеся и  выплясывающие  пиррический танец скоморохи,  за  ними  величаво  выступал  Гильом  Руссо,  царь  галилейский, облаченный  в    пурпурную,    залитую    вином    хламиду,    окруженный  своими жезлоносцами,  клевретами и  писцами счетной  палаты.  Под  звуки  достойной шабаша музыки шествие замыкала корпорация  судебных писцов в черных мантиях, несших украшенные цветами "майские ветви" и большие желтые восковые свечи. В самом центре этой  толпы самые знатные члены  братства шутов несли на плечах носилки, на  которых было больше  свечей, чем на раке св. Женевьевы во время эпидемии чумы. А на носилках, облаченный в мантию и митру, с посохом в руке, блистал вновь избранный  папа шутов -- звонарь Собора  Парижской Богоматери, Квазимодо-горбун.

        У каждого  отряда  этой причудливой процессии была  своя музыка. Цыгане били в балафосы и африканские тамбурины. Народ "арго", не очень музыкальный, все  еще  придерживался  виолы, пастушьего  рожка  и  старинной  рюбебы  XII столетия. Царство галилейское  не  намного опередило  их:  в  его оркестре с трудом можно было различить звук жалкой ребеки --  скрипки младенческой поры искусства,  имевшей  всего  три  тона.  Зато все музыкальное богатство эпохи разворачивалось в великолепной какофонии, звучавшей вокруг папы шутов. И все же оно  заключалось лишь в ребеках верхнего,