все мрачнее. Временами улыбка у него  сменяла  вздох,  но в  улыбке было еще больше  скорби, чем  в  самом вздохе.

        Наконец  девушка  остановилась,  прерывисто  дыша, и восхищенная  толпа разразилась рукоплесканиями.

        -- Джали! -- позвала цыганка.

        И  тут  Гренгуар увидел подбежавшую  к  ней прелестную  белую  козочку, резвую, веселую, с глянцевитой шерстью, позолоченными рожками и копытцами, в золоченом ошейнике,  которую он  прежде не заметил; до этой  минуты, лежа на уголке ковра, она, не отрываясь, глядела на пляску своей госпожи.

        -- Джали! Теперь твой черед, -- сказала плясунья.

        Она села и грациозно протянула козочке бубен.

        -- Джали! Какой теперь месяц?

        Козочка подняла переднюю ножку и стукнула  копытцем по бубну  один раз. Был действительно январь. Толна захлопала в ладоши.

        -- Джали!  --  снова  обратилась к  козочке девушка,  перевернув бубен. Какое нынче число?

        Джали опять подняла свое маленькое позолоченное копытце и ударила им по бубну шесть раз.

        --  Джали!  --  продолжала  цыганка, снова перевернув бубен. -- Который теперь час?

        Джали стукнула семь раз. В  то же мгновение на часах "Дома с колоннами" пробило семь.

        Толпа застыла в изумлении.

        --  Это  колдовство! -- проговорил мрачный голос  в толпе. То был голос лысого человека, не спускавшего с цыганки глаз.

        Она  вздрогнула и обернулась.  Но гром  рукоплесканий заглушил зловещие слова и настолько сгладил впечатление  от этого возгласа, что девушка как ни в чем не бывало снова обратилась к своей козочке:

        -- Джали! А как  ходит начальник городских  стрелков Гишар Гран-Реми во время крестного хода на Сретенье?

        Джали  поднялась  на  задние  ножки; заблеяв, она  переступала с  такой забавной важностью, что зрители покатились со смеху при виде этой пародии на ханжеское благочестие начальника стрелков.

        --  Джали!  --  продолжала  молодая  девушка, ободренная  все  растущим успехом. --  А как  говорит речь  в  духовном суде  королевский прокурор Жак Шармолю?

        Козочка села и заблеяла, так  странно подбрасывая  передние  ножки, что все в  ней --  поза, движения, повадка  -- сразу напомнило Жака Шармолю,  не хватало только скверного французского и латинского произношения.

        Толпа восторженно рукоплескала.

        -- Богохульство! Кощунство! -- снова послышался голос лысого человека.

        Цыганка обернулась.

        -- Ах, опять этот гадкий человек!

        Выпятив  нижнюю    губку,  она    состроила,  по-видимому,  свою  обычную гримаску,  затем,  повернувшись на каблучках, пошла  собирать в бубен даяния зрителей.

        Крупные и мелкие серебряные монеты, лиарды  сыпались  градом. Когда она проходила  мимо  Гренгуара, он  необдуманно сунул  руку в карман,  и цыганка остановилась.

        -- Черт возьми! -- воскликнул поэт, найдя в  глубине своего кармана то, что там было, то есть пустоту. А между тем молодая девушка стояла  и глядела ему в лицо черными большими глазами, протягивая свой бубен, и ждала. Крупные капли пота выступили на лбу Гренгуара.

        Владей он всем золотом Перу, он тотчас же, не задумываясь, отдал бы его плясунье; но золотом Перу он не владел, да и Америка в то время еще  не была открыта.

        Неожиданный случай выручил его.

        -- Да уберешься ты отсюда, египетская саранча? -- крикнул пронзительный голос из самого темного угла площади.

        Девушка испуганно обернулась. Это кричал не лысый человек, -- голос был женский, злобный, исступленный.

        Этот  окрик, так  напугавший  цыганку, привел в восторг  слонявшихся по площади детей.

        -- Это  затворница Роландовой башни! -- дико хохоча, закричали они. Это брюзжит вретишница! Она, должно  быть, не ужинала. Принесем-ка ей оставшихся в городском буфете объедков!

        И тут вся ватага бросилась к "Дому с колоннами"

        Гренгуар,    воспользовавшись    замешательством    плясуньи,    ускользнул незамеченным. Возгласы  ребятишек напомнили ему, что и он тоже не ужинал. Он побежал за ними. Но у маленьких озорников ноги были проворнее, чем у него, и когда  он достиг цели, все уже было ими  дочиста съедено.  Не  осталось даже хлебца по пяти  су  за фунт. Лишь на  стенах, расписанных  в 1434 году Матье Битерном,  красовались среди  роз  стройные  королевские  лилии.  Но то  был слишком скудный ужин.

        Плохо ложиться спать не поужинав; еще печальнее, оставшись голодным, не знать, где переночевать.  В таком положении  оказался Гренгуар. Ни хлеба, ни крова; со всех сторон  его  теснила  нужда, и он находил,  что  она чересчур сурова. Уже давно открыл  он ту истину, что Юпитер создал  людей в  припадке мизантропии и что  мудрецу всю жизнь приходится бороться с  судьбой, которая держит  его  философию в осадном положении.  Никогда еще  эта осада не  была столь  жестокой;  желудок  Гренгуара  бил  тревогу,  и поэт полагал, что  со стороны злой судьбы крайне несправедливо брать его философию измором.

        Эти грустные  размышления, становившиеся все  неотвязней, внезапно были прерваны странным, хотя и не лишенным сладости пеньем.