потом еще и еще; одобрительный хохот и топот усиливались.  В  этом  зрелище    было  что-то  головокружительное,  какая-то опьяняющая колдовская сила,  действие которой трудно описать  читателю наших дней.

        Представьте себе вереницу лиц, изображающих  все  геометрические фигуры --  от треугольника до трапеции, от конуса до многогранника; выражения  всех человеческих чувств, начиная  от гнева и  кончая похотливостью; все возрасты -- от  морщин новорожденного до морщин умирающей старухи; все фантастические образы,  придуманные религией, от  Фавна до Вельзевула; все профили животных -- от  пасти до  клюва,  от рыла до мордочки. Вообразите,  что  все каменные личины Нового моста, эти застывшие под рукой Жермена Пилона кошмары, ожили и пришли  одни  за другими взглянуть на вас горящими глазами или что все маски венецианского карнавала мелькают перед  вами, словом, вообразите непрерывный калейдоскоп человеческих лиц.

        Оргия  принимала все более и более  фламандский характер. Кисть  самого Тенирса могла бы дать о  ней  лишь смутное  понятие. Представьте  себе битву Сальватора Роза, обратившуюся в вакханалию! Не было больше  ни  школяров, ни послов,  ни горожан,  ни мужчин,  ни женщин;  исчезли Клопен  Труйльфу, Жиль Лекорню, Мари  Четыре-Фунта,  Робен  Пуспен. Все  смешалось в общем безумии. Большая зала превратилась  в чудовищное горнило бесстыдства  и  веселья, где каждый рот вопил, каждое лицо  корчило гримасу,  каждое тело извивалось. Все вместе выло и орало. Странные рожи, которые одна за другой, скрежеща зубами, возникали  в отверстии розетки,  напоминали соломенные  факелы,  бросаемые в раскаленные угли. От всей этой бурлящей толпы отделялся, как пар от горнила, острый, пронзительный, резкий  звук,  свистящий,  словно  крылья чудовищного комара.

        -- Ого! Черт возьми!

        -- Погляди только на эту рожу!

        -- Ну, она ничего не стоит!

        -- А эта!

        --  Гильомета Можерпюи! Ну-ка взгляни  на эту  бычью  морду,  ей только рогов не хватает. Значит, это не твой муж.

        -- А вот еще одна!

        -- Клянусь папским брюхом, это еще что за рожа?

        -- Эй! Плутовать нельзя. Показывай только лицо!

        -- Это, наверно, проклятая Перета Кальбот! Она на все способна.

        -- Слава! Слава!

        -- Я задыхаюсь!

        -- А вот у этого уши никак не пролезают в отверстие!

        И так далее, и так далее...

        Однако нужно отдать справедливость нашему другу  Жеану. Он  один  среди этого шабаша  не  покидал своего  места и,  как юнга  за мачту, держался  за верхушку своего столба. Он бесновался, он впал в совершенное неистовство, из его разинутого рта вырывался вопль, который не был слышен  не  потому, чтобы его заглушал общий шум, а потому, что он  выходил за пределы, воспринимаемые человеческим слухом, как это бывает, по Соверу, при двенадцати тысячах, а по Био -- при восьми тысячах колебаний в секунду.

        Гренгуар  сперва  растерялся,    но  затем  быстро  овладел  собой.    Он приготовился дать отпор этому бедствию.

        --  Продолжайте!  --    в  третий  раз    крикнул    он    своим  говорящим машинам-актерам.    Шагая    перед  мраморным  столом,  он  испытывал  желание показаться  в  оконце  часовни  хотя  бы  для  того,  чтобы    скорчить  рожу неблагодарной толпе. "Но нет, это  ниже моего  достоинства.  Не надо мстить! Будем бороться до конца, -- твердил он. -- Власть поэзии над  толпой велика, я образумлю  этих людей. Увидим, кто восторжествует --  гримасы или  изящная словесность".

        Увы! Он остался единственным зрителем своей  пьесы. Положение его  было плачевное. Он видел только спины. Впрочем, я ошибаюсь. Терпеливый толстяк, с которым  Гренгуар  в  критическую  минуту уже  советовался, продолжал сидеть лицом к сцене. А Жискета и Лиенарда давно сбежали.

        Гренгуар  был  тронут  до  глубины души  верностью своего единственного слушателя. Приблизившись к нему, он заговорил с ним, осторожно тронув его за руку, так как толстяк, облокотившись о балюстраду, видимо, подремывал.

        -- Благодарю вас! -- сказал Гренгуар.

        -- За что? -- спросил, зевая, толстяк.

        -- Я понимаю,  что вам  надоел  весь  этот  шум. Он мешает  вам слушать пьесу. Но зато  ваше имя перейдет в потомство. Скажите, пожалуйста,  как вас зовут.

        -- Рено Шато, хранитель печати парижского Шатле, к вашим услугам.

        -- Сударь, вы здесь единственный ценитель муз! -- повторил Гренгуар.

        -- Вы очень любезны, сударь, -- ответил хранитель печати Шатле.

        --  Вы один,  -- продолжал Гренгуар, -- внимательно слушали пьесу.  Как она вам понравилась?

        --  Гм!  Гм!  --  ответил  наполовину  проснувшийся  толстяк. --  Пьеса довольно забавна!

        Гренгуару    пришлось    удовольствоваться    этой    похвалой,    --    гром рукоплесканий,  смешавшись  с  оглушительными криками, внезапно  прервал  их разговор. Папа шутов был избран.

        -- Слава! Слава! -- ревела толпа.

        Рожа,  красовавшаяся  в  отверстии розетки, была поистине  изумительна! После  всех этих пятиугольных, шестиугольных причудливых лиц, появлявшихся в отверстии,