в судейском сословии, он был похож и на крысу, и на птицу, и на судью, и на солдата.

        Он приблизился к  его преосвященству  и, хотя очень боялся  вызвать его неудовольствие, все  же,  заикаясь, объяснил причину непристойного поведения толпы, полдень пожаловал до прибытия его высокопреосвященства, и актеры были вынуждены начать представление, не дождавшись его высокопреосвященства.

        Кардинал расхохотался.

        -- Честное слово,  -- воскликнул он,  -- ректору университета следовало поступить точно так же! Как вы полагаете, мэтр Гильом Рим?

        --  Ваше высокопреосвященство! -- сказал Гильом Рим  -- Удовольствуемся тем,  что  нас  избавили  от  половины представления Мы  во всяком случае  в выигрыше.

        -- Дозволит ли ваше  высокопреосвященство  этим бездельникам продолжать свою комедию? -- спросил судья.

        --  Продолжайте, продолжайте, --  ответил кардинал, --  мне все равно Я тем временем почитаю молитвенник.

        Судья  подошел  к  краю  помоста  и,  водворив движением  руки  тишину, провозгласил:

        --  Горожане,  селяне  и парижане!  Желая удовлетворить  как  тех,  кто требует, чтобы представление начали с самого начала, так и тех, кто требует, чтобы его прекратили, его высокопреосвященство приказывает продолжать.

        Обе стороны принуждены были покориться  Но и  автор и зрители еще долго хранили в душе обиду на кардинала.

        Итак,  лицедеи    вновь  принялись  разглагольствовать,  и  у  Гренгуара появилась  надежда, что хоть  конец его произведения будет выслушан Но и эта надежда не замедлила обмануть его, как и другие  его  мечты  В зале, правда, стало более или менее тихо,  но Гренгуар не заметил, что в ту  минуту, когда кардинал велел продолжать представление, места на возвышении были далеко еще не  все заняты и что вслед за фландрскими гостями появились другие участники торжественной процессии, чьи имена и звания, возвещаемые  монотонным голосом привратника, врезались в  его диалог, внося  невероятную  путаницу  В  самом деле, вообразите, что во  время  представления визгливый  голос  привратника вставляет между двумя стихами, а нередко и между двумя полустишиями.

        -- Мэтр Жак Шармолю, королевский прокурор в духовном суде.

        --  Жеан де  Гарле, дворянин, исполняющий должность  начальника  ночной стражи города Парижа!

        --  Мессир Галио  де  Женуалак, шевалье,  сеньор  де  Брюсак, начальник королевской артиллерии!

        -- Мэтр  Дре-Рагье,  инспектор  королевских  лесов, вод  и  французских земель Шампани и Бри!

        -- Мессир Луи де Гравиль, шевалье, советник  и камергер короля, адмирал Франции, хранитель Венсенского леса!

        -- Мэтр Дени де Мерсье, смотритель убежища для слепых в Париже и т.д. и т.д.

        Это становилось нестерпимым.

        Столь  странный аккомпанемент, мешавший следить за ходом действия,  тем сильнее возмущал Гренгуара, что интерес зрителей к пьесе должен был, как ему казалось возрастать, его  произведению недоставало лишь  одного  -- внимания слушателей  И  действительно, трудно  вообразить себе  более  замысловатое и драматическое сплетение. В то время когда  четыре  героя пролога  скорбели о своем затруднительном  положении,  перед ними предстала  сама  Венера,  uera incessu  patuit dea [17],  одетая  в прелестную тунику, на которой был вышит корабль  -- герб  города  Парижа.  Она  явилась требовать дофина, обещанного прекраснейшей женщине в мире. Юпитер, громы которого грохочут  в одевальной, поддерживает требование богини, и она  уже готова увести дофина за собой, то есть попросту выйти за него замуж, как вдруг девушка в белом шелковом платье с маргариткой в  руке  (прозрачный  намек на  Маргариту Фландрскую)  явилась оспаривать победу Венеры. Внезапная  перемена  и  осложнение.  После  долгих пререканий  Венера, Маргарита  и  прочие решают  обратиться к суду Пречистой девы.  В  пьесе  была  еще  одна  прекрасная  роль  --  Дона  Педро,  короля Месопотамии, но из-за бесчисленных  перерывов трудно было взять  в толк,  на что он там  был нужен.  Все  эти действующие  лица  взбирались  на  сцену по приставной лестнице.

        Но все было напрасно,  ни одна из красот пьесы  никем  не была понята и оценена. Казалось, с той  минуты, как  прибыл кардинал,  какая-то  невидимая волшебная  нить    внезапно  притянула  все  взоры    от  мраморного  стола  к возвышению, от южного конца залы к западному. Ничто не могло разрушить чары, овладевшие аудиторией.  Все взоры были устремлены  туда;  вновь  прибывавшие гости,  их  проклятые  имена,  их  физиономии,  одежда  поминутно  отвлекали зрителей. Это было нестерпимо!  За исключением  Жискеты и Лиенарды,  которые время от времени, когда Гренгуар дергал  их за рукав, оборачивались к сцене, да    терпеливого  толстякасоседа,    никто  не  слушал,    никто  не    смотрел злополучную, всеми покинутую моралитэ. Гренгуар со  своего места  видел лишь профили зрителей.

        С какой  горечью наблюдал  он, как постепенно разваливалось сооруженное им здание славы и поэзии! И  подумать только, что еще недавно вся эта толпа, горя нетерпением