его умственный  челн  вынужден  был лавировать,  дабы  не  разбиться, налетев на Людовика  или на  Карла  -- эту Сциллу и Харибду, уже поглотивших герцога Немурского  и  конетабля Сен-Поля. Милостью неба кардинал сумел благополучно  разделаться с этим путешествием и беспрепятственно достигнуть Рима, то есть кардинальской мантии. Но хотя он и находился  в  гавани или, точнее говоря,  именно потому, что он находился  в гавани,  он  не  мог  спокойно  вспоминать  о  превратностях    своей  долгой политической карьеры, исполненной тревог и тягот.  И он часто  повторял, что 1476 год был для него "черным  и белым", подразумевая под этим, что в один и тот  же год он  лишился матери, герцогини  Бурбонской, и своего  двоюродного брата,  герцога Бургундского,  и  что одна утрата смягчила  для него  горечь другой.

        Впрочем, он был человек добродушный, вел веселую  жизнь, охотно попивал вино из королевских виноградников Шальо, благосклонно относился к Ришарде ла Гармуаз  и  к  Томасе  ла Сальярд,  охотнее  подавал  милостыню  хорошеньким девушкам, нежели  старухам, и  за все это  был  любим простонародьем Парижа. Обычно  он  появлялся  в  сопровождении  целого  штата  знатных  епископов и аббатов, любезных,  веселых,  всегда согласных покутить;  и не раз почтенные прихожанки  Сен-Жермен  дОзэр, проходя вечером  мимо  ярко  освещенных окон Бурбонского  дворца, возмущались,  слыша, как те  же самые  голоса,  которые только что служили вечерню, теперь под звон бокалов тянули Bibamus papaliter [13], вакхическую  песню папы  Бенедикта  XII, прибавившего  третью корону к тиаре.

        Вероятно,  благодаря  именно этой популярности,  вполне им заслуженной, кардинал при своем появлении избежал  враждебного приема со  стороны  шумной толпы, выражавшей  такое  недовольство  всего лишь несколько  минут  назад и весьма мало расположенной отдавать дань уважения кардиналу в тот самый день, когда ей  предстояло избрать папу.  Но парижане  -- народ не  злопамятный; к тому же, самовольно заставив  начать представление, добрые  горожане  сочли, что они как бы восторжествовали над кардиналом, и были вполне удовлетворены. Вдобавок ко всему  кардинал Бурбонский был красавец мужчина, в  великолепной пурпурной  мантии,  которую он  умел  носить с  большим  изяществом,  а  это значило, что все  женщины,  иначе  говоря  добрая половина залы, были на его стороне. Ведь несправедливо и бестактно ошикать кардинала только за то,  что он опоздал и  этим задержал начало спектакля, когда он  красавец мужчина и с таким изяществом носит свою пурпурную мантию!

        Итак,  кардинал  вошел, улыбнулся присутствующим той  унаследованной от своих предшественников  улыбкой,  которою  сильные  мира  сего  приветствуют толпу,  и  медленно направился  к  своему  креслу,  обитому  алым  бархатом, размышляя,  по-видимому, о чем-то совершенно постороннем. Сопровождавший его кортеж  епископов  и аббатов, или,  как сказали  бы теперь, его  генеральный штаб, вторгся за ним  на  возвышение,  еще  усилив шум и  любопытство толпы. Всякий хотел указать, назвать,  дать  понять, что знает хоть  одного из них: кто -- Алоде, епископа Марсельского,  если ему не  изменяет память;  кто  -- настоятеля    аббатства  Сен-Дени;    кто  --  Робера  де  Леспинаса,    аббата Сен-Жермен-де  Пре, распутного  брата фаворитки Людовика XI; возникавшая при этом  путаница вызывала шумные  споры.  А школяры сквернословили. Это был их день,  их шутовской  праздник,  их  сатурналии, ежегодная  оргия  корпораций писцов  и  школяров.  Любая  непристойность  считалась  сегодня  законной  и священной.  К  тому же  в толпе  находились  такие шалые бабенки, как Симона Четыре-Фунта, Агнеса Треска, Розина Козлоногая. Как же не посквернословить в свое  удовольствие и не  побогохульствовать в такой день, как сегодня,  и  в такой честной компании, как духовные лица и веселые девицы? И они не зевали; среди    гама    звучал  ужасающий  концерт  ругательств  и    непристойностей, исполняемый  школярами и писцами,  распустившими языки,  которые  в  течение всего года сдерживались страхом перед раскаленным железом  святого Людовика. Бедный  святой  Людовик! Как они глумились над ним  в его собственном Дворце правосудия! Среди  вновь появлявшихся  на  возвышении  духовных  особ каждый школяр намечал себе жертву --  черную,  серую, белую или лиловую рясу.  Жеан Фролло  де Молендино, как брат архидьякона,  избрал мишенью красную мантию и дерзко напал на нее. Устремив на кардинала бесстыжие свои глаза, он орал что есть мочи:

        -- Сарра repleta mero! [14]

        Все эти выкрики, которые мы  приводим -- здесь без  прикрас в назидание читателю, тонули в шуме,  не достигнув  парадного помоста. Впрочем,  всякого рода вольности в этот  день вошли в обычай и мало трогали кардинала. К  тому же у  него была иная забота, и  это  ясно отражалось на его лице, эта забота преследовала его по пятам  и почти одновременно с  ним  взошла на помост: то было фландрское посольство.

        Кардинал    не  был    глубоким  политиком;  его  не