В. Гюго "Собор Парижской Богоматери"

10

разобрал молодого  повесу, и он, не  заботясь  о том,  что прерывает представление  и нарушает всеобщую сосредоточенность, задорно крикнул:

        -- Поглядите на этого хиляка! Он просит милостыню!

        Тот, кому  случалось бросить камень в болото с лягушками  или выстрелом из  ружья  вспугнуть  стаю  птиц,  легко вообразит  себе, какое  впечатление вызвали  эти  неуместные  слова среди  аудитории, внимательно  следившей  за представлением. Гренгуар вздрогнул, словно его ударило  электрическим током. Пролог оборвался на  полуслове,  все головы повернулись  к  нищему,  а  тот, нисколько не  смутившись и  видя в этом  происшествии лишь подходящий случай собрать жатву, полузакрыл глаза и со скорбным видом затянул:

        -- Подайте Христа ради!

        --  Вот тебе раз!  -- продолжал Жеан. -- Да ведь это  Клопен  Труйльфу, клянусь душой! Эй, приятель!  Должно быть, твоя рана  на ноге  здорово  тебе мешала, если ты ее перенес на руку?

        И тут же он с  обезьяньей ловкостью швырнул  мелкую серебряную монету в засаленную  шапку нищего,  которую  тот  держал в  больной  руке. Нищий,  не моргнув глазом, принял и подачку и издевку и продолжал жалобным тоном:

        -- Подайте Христа ради!

        Это происшествие  развлекло  зрителей; добрая половина  их, во главе  с Робеном Пуспеном  и  всеми  школярами,  принялась  весело рукоплескать этому своеобразному  дуэту,  исполняемому  в  середине пролога  крикливым  голосом школяра и невозмутимо монотонным напевом нищего.

        Гренгуар был очень  недоволен. Оправившись от  изумления,  он,  даже не удостоив презрительным  взглядом  двух  нарушителей  тишины,  изо  всех  сил закричал актерам:

        -- Продолжайте, черт возьми! Продолжайте!

        В эту минуту он почувствовал, что кто-то потянул его за  полу  камзола. Досадливо  обернувшись, он едва мог заставить себя улыбнуться. А нельзя было не улыбнуться.  Это  Жискета ла Жансьен,  просунув  хорошенькую ручку сквозь решетку балюстрады, старалась таким способом привлечь его внимание.

        --  Сударь!  --  спросила  молодая  девушка.  --  А  разве    они  будут продолжать?

        -- Конечно, -- обиженный подобным вопросом, ответил Гренгуар.

        -- В таком случае,  мессир,  -- попросила она, -- будьте столь любезны, объясните мне...

        -- То,  что они  будут говорить? -- прервал  ее Гренгуар. --  Извольте. Итак...

        -- Да нет же, -- сказала Жискета, -- объясните мне, что они говорили до сих пор.

        Гренгуар подпрыгнул, подобно человеку, у которого задели открытую рану.

        -- Черт бы побрал эту дурищу! -- пробормотал он сквозь зубы.

        В эту минуту Жискета погибла в его глазах.

        Между  тем актеры вняли его настояниям, а  публика, убедившись, что они стали декламировать, принялась  их  слушать, хотя  вследствие  происшествия, столь неожиданно разделившего пролог на  две части,  она упустила  множество красот  пьесы.  Гренгуар  с  горечью  думал  об  этом.  Все  же  мало-помалу воцарилась тишина, школяр  умолк, нищий пересчитывал монеты в своей шапке, и пьеса пошла своим чередом.

        В сущности, это было великолепное произведение,  и мы даже находим, что с некоторыми поправками  им можно при желании воспользоваться и в  наши дни. Фабула  пьесы, слегка растянутой и  бессодержательной,  что  было в  порядке вещей  в  те времена,  отличалась  простотой,  и  Гренгуар  в  глубине  души восхищался ее ясностью. Само собой разумеется, четыре аллегорические фигуры, не найдя уважительной причины для того, чтобы  отделаться от своего золотого дельфина,  утомились, объехав  три  части света. Затем следовало  похвальное слово чудо-рыбе, заключавшее в  себе  множество  деликатных намеков на юного жениха Маргариты Фландрской, который  тогда скучал один в  своем  Амбуазском замке,  не  подозревая,    что  Крестьянство    и  Духовенство,  Дворянство  и Купечество ради него  объездили  весь  свет.  Итак, упомянутый  дельфин  был молод,  был  прекрасен,  был  могуч, а  главное  (вот  дивный источник  всех королевских добродетелей!) он был  сыном  льва Франции. Я утверждаю, что эта смелая  метафора  очаровательна и  что  в  день,  посвященный  аллегориям  и эпиталамам  в  честь  королевского  бракосочетания,  естественная    история, процветающая на театральных подмостках, нисколько не бывает смущена тем, что лев    породил  дельфина.    Столь    редкостное    и    высокопарное    сравнение свидетельствует  лишь  о  поэтическом  восторге.  Но справедливость  требует заметить, что поэту для развития этой великолепной мысли двухсот стихов было многовато.  Правда,  по  распоряжению прево  мистерии  надлежало  длиться  с полудня  до четырех часов,  и надо же было актерам что-то говорить. Впрочем, толпа слушала терпеливо.

        Внезапно, в  самый разгар ссоры между  Купечеством и Дворянством, в  то время когда Крестьянство произносило следующие изумительные стихи:

        Нет, царственней его не видывали зверя,

        дверь почетного  возвышения,  до  сих  пор  остававшаяся  так  некстати закрытой,  еще  более  некстати распахнулась,  и  звучный  голос привратника провозгласил:

 
<< [Первая] < [Предыдущая] 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 [Следующая] > [Последняя] >>

Результаты 10 - 10 из 210