В. Гюго "Собор Парижской Богоматери"

2

на нее из окон, морем, куда  пять или шесть  улиц, подобно устьям  рек, непрерывно извергали все новые потоки голов. Непрестанно возрастая, эти людские волны разбивались об  углы  домов,  выступавшие  то  тут,  то  там,  подобно  высоким  мысам в неправильном водоеме площади.

        Посредине высокого готического  [2] фасада Дворца правосудия находилась главная лестница, по которой  безостановочно поднимался и спускался  людской поток; расколовшись ниже,  на  промежуточной площадке,  надвое, он  широкими волнами разливался  по двум боковым  спускам;  эта главная лестница,  как бы непрерывно струясь, сбегала  на площадь, подобно водопаду, низвергающемуся в озеро.  Крик, смех,  топот  ног  производили страшный шум  и гам.  Время  от времени этот шум и гам усиливался: течение, несшее толпу к главному крыльцу, поворачивало вспять и, крутясь, образовывало водовороты.  Причиной тому были либо стрелок,  давший комунибудь  тумака, либо  лягавшаяся лошадь начальника городской  стражи, водворявшего  порядок;  эта  милая  традиция,  завещанная парижским прево  конетаблям,  перешла от  конетаблей по наследству  к конной страже, а от нее к нынешней жандармерии Парижа.

        В  дверях, в  окнах,  в слуховых оконцах, на крышах домов кишели тысячи благодушных, безмятежных  и почтенных горожан, спокойно глазевших на Дворец, глазевших  на  толпу  и  ничего  более  не  желавших,  ибо  многие  парижане довольствуются  зрелищем  самих  зрителей, и даже стена, за которой что-либо происходит, уже представляет для них предмет, достойный любопытства.

        Если бы нам, живущим в  1830 году, дано было мысленно вмешаться в толпу парижан XV века и, получая со всех сторон пинки, толчки, -- прилагая крайние усилия,  чтобы не упасть, проникнуть вместе с ней  в  обширную  залу Дворца, казавшуюся    в  день  6    января    1482    года  такой  тесной,  то  зрелище, представившееся  нашим  глазам,    не  лишено  было  бы    занимательности    и очарования; нас  окружили  бы вещи  столь старинные, что они для нас были бы полны новизны.

        Если  читатель  согласен, мы попытаемся хотя  бы мысленно воссоздать то впечатление, которое  он испытал бы, перешагнув вместе с нами порог обширной залы и очутившись среди толпы, одетой в хламиды, полукафтанья и безрукавки.

        Прежде  всего  мы  были  бы оглушены и ослеплены. Над  нашими  головами двойной    стрельчатый  свод,  отделанный    деревянной  резьбой,  расписанный золотыми лилиями по лазурному полю; под  ногами --  пол, вымощенный белыми и черными мраморными плитами. В нескольких шагах от нас  огромный столб, затем другой, третий --  всего на  протяжении залы  семь таких  столбов,  служащих линией опоры для  пяток  двойного свода.  Вокруг  первых  четырех столбов -- лавочки торговцев, сверкающие стеклянными изделиями  и мишурой;  вокруг трех остальных  --  истертые дубовые  скамьи, отполированные  короткими  широкими штанами тяжущихся и мантиями стряпчих. Кругом залы вдоль высоких стен, между дверьми,  между  окнами, между  столбами --  нескончаемая  вереница изваяний королей  Франции, начиная с Фарамонда: королей  нерадивых, опустивших руки и потупивших  очи, королей  доблестных и  воинственных, смело подъявших чело и руки к небесам. Далее, в высоких стрельчатых окнах  -- тысячецветные стекла; в широких дверных нишах  --  богатые, тончайшей резьбы двери;  и все  это -- своды, столбы,  стены,  наличники  окон, панели, двери,  изваяния  -- сверху донизу  покрыто великолепной  голубой  с  золотом  краской,  успевшей к тому времени уже  слегка потускнеть и почти совсем исчезнувшей под  слоем  пыли и паутины в 1549 году, когда дю Брель по традиции все еще восхищался ею.

        Теперь вообразите  себе  эту  громадную  продолговатую залу, освещенную сумеречным светом  январского  дня, заполоненную  пестрой и  шумной  толпой, которая  плывет по  течению вдоль стен и вертится вокруг семи  столбов, и вы получите смутное представление о той картине, любопытные подробности которой мы попытаемся обрисовать точнее.

        Несомненно,  если  бы  Равальяк  не  убил  Генриха IV,  не  было  бы  и документов о  деле Равальяка, хранившихся в канцелярии Дворца правосудия; не было  бы  и  сообщников  Равальяка,  заинтересованных  в  исчезновении  этих документов; значит, не было бы и поджигателей, которым, за неимением лучшего средства, пришлось  сжечь канцелярию, чтобы  сжечь документы, и сжечь Дворец правосудия, чтобы  сжечь канцелярию; следовательно, не было бы и пожара 1618 года. Все еще высился бы старинный Дворец с его старинной залой,  и я мог бы сказать читателю:  "Пойдите, полюбуйтесь на  нее"; таким образом, мы были бы избавлены:  я  --  от  описания  этой  залы,  а  читатель  от    чтения  сего посредственного описания.  Это подтверждает  новую  истину, что  последствия великих событий неисчислимы.

        Весьма возможно, впрочем, что у Равальяка никаких сообщников не было, а если, случайно, они у него и оказались, то могли быть совершенно непричастны к  пожару  1618  года.  Существуют  еще  два  других  весьма  правдоподобных

 
<< [Первая] < [Предыдущая] 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 [Следующая] > [Последняя] >>

Результаты 2 - 2 из 210